Книги в электронном виде

Пекуровская Ася / Когда случилось петь С.Д. И мне

есении звуков собственного имени. Сразу заняв положение завсегдатая сначала у нас с Сережей, а затем у меня без Сережи, Грубин нарушал рутину ежедневных визитов к нам внезапными и кратковременными исчезновениями, после которых возникал опять, как ни в чем не бывало размахивая спортивной сумкой, напоминавшей сундук, из которой неизменно торчала водочная головка, и на лаконичный вопрос: "Где был?" отвечал уклончиво: "Сначала на соревнованиях, потом пьянствовал". Все, что было известно о Грубине, поступало в виде сережиных домыслов, к которым сам Грубин относился безучастно, и только лицо его, неизменно приобретавшее цвет кумача, воздвигнутого освободителями над Рейхстагом, выдавало присутствие зрения и слуха. Впоследствии оказывалось

Письменный Борис / Рассказы

шлись. Опять ( пустой город. Гостиница опустела. Эмма закрылась одна в своем номере, сославшись на сильную головную Боль. Просила ее не беспокоить; сказала, что будет паковать чемоданы. Утром, издалека, от лагеря островерхих палаток доносился рожок 'бьюгла', солдатской побудки. Я спустился пить кофе. В полупустом ресторанном зале обнаружил Эмму. В черном платье она сидела с Бастером Джуниором, совла-дельцем "Божьего Приюта". Во дворе гостиницы стояли полные людей туравтобусы с включенными моторами, готовые к отправке. Водитель, чертыхаясь, старался прихлопнуть дверцу нижнего багажного отсека. Отчаливали Мерседесы и Волво; за рулем сидели люди в униформах участников Гражданской войны. Бастер рассказывал Эмме, что почти каждый год

Планкетт Джеймс / Рассказы

я оркестра. - Джозеф, - сказал он. - Завтра первым делом отнеси этот пакет на почту и попроси отослать обратно. Когда вернешься, мы начнем укладывать вещи. Завтра вечером я уеду. - Уедете, хозяин? - Да, Джозеф. Ничего другого мне не остается. Такова воля всех, без изъятия, отцов и матерей Балликонлана. Не говоря уж о столпах города. - Вы же не сделали ничего дурного. - Выходит, что сделал, Джозеф, сделал, сам того не желая. Мне казалось - мой прямой долг организовать тут хор, чтобы молодым прихожанам было чем заняться на досуге. Но я не заручился поддержкой важных лиц, патриотов и священников, а они не дадут затеять ни одного дела, не убедившись, что план его начертан на бумаге ирландского производства, с шестой заповедью вместо вод

Покровский Владимир / Георгес или Одевятнадцативекование

УЖИЮ!" и тому подобное. Ничего такого, что напоминало бы нормальному совьетюку его привычный интерьер. Но не то, совсем не то успел я заметить с лестничной клетки через неосторожно распахнутую Мишей дверь - мне тогда на миг показалось, что я открыл тайну Георгеса. В углу, обшарпанная, со следами ржавчины, стояла чугунного литься печатная машина - судя по дизайну, максимум, начало этого века. Если не прошлого. Во всяком случае, из тех, что еще сохранились в музеях. Подпольная типография. Самое интересное, что из ее почтенных недр змеился самый обыкновенный, малость подрастрепанный матерчатый шнур с нормальной современной вилкой, воткнутой в изящную, крытую желтым лаком, электрическую розетку. - Теперь поняли, откуда Георгес, В

Помяловский Николай / Очерки бурсы

лнце зашло вверх, горя" и т.п., либо чисто народные песни: "Ах вы. сени", "Вниз по матушке по Волге", "Как за реченькою, как за быстрою", "Полно, полно нам, ребята, чужо пиво пити" и т.п. Но вот какой-то отпетый возглашает еще стих домашнего изделия: В восьмом часу по утрам, Лишь лампы блеснут на стенах, Мужик Суковатов несется, Несется в личных сапогах... Повисли в воздухе хохот, остроты и крепкая ругань против начальства... Опять какая-то шельма грегочет... десятеро загреготали... двадцать человек... счету нет... Появились лай, мяуканье и кряканье, свист и визг. Ко всей этой ерунде присоединилась голосов в сорок бурсацкая _разноголосица_: участвующие в ней разбирают между собою все тоны, употребляемые в пении, и

Попандопуло Дмитрий / Христо-борец

ния, на тот же пляж в дом отдыха имени Ломоносова. Тогда была мода такая - один мостик для женщин, а другой рядом - для мужчин, ну, словом, чтобы раздельно купались да загорали. Щиты деревянные вдоль перил поустанавливали, чтобы, значит, мужики не подглядывали в другую сторону. Ну, женщины, конечно, по такому случаю на своих мостиках загорали в чем мама родила. Народ этот, скажу, удивительно недальновидный, ему в голову не пришло то, что если стать за кустами напротив ихнего мостика - все до мельчайших деталей видать. Как раз за кустами наша компания и расположилась, а Колючий пошел вниз как бы купаться, а на самом деле отмочить тот эффектный номер, за который, собственно, и хочу рассказать. Разделся это он, значит, на мужском мостике догола, стоит

Портер Кэтрин Энн / Рассказы

ичего не понимает, - перевела я Кеннерли. - Он говорит, никто ни о чем подобном здесь не слышал. Он говорит, Хустино был у себя дома, когда это случилось, и тут никого, даже Хустино, нельзя винить. - Ах, вот как! - сказал Кеннерли. - Понимаю. Ладно, пусть расскажет, что было дальше. Раз он убил ее не на съемках, остальное пустяки. Он вмиг успокоился и сел. - Да, да, садитесь, - мягко сказал Андреев, ядовито глянув на Кеннерли. Парнишка перехватил взгляд Андреева, явственно перевернул его в уме - очевидно, заподозрил, что он адресован ему, и застыл на месте, переводя взгляд с одного на другого; его глубоко посаженные глаза поугрюмели, насторожились. - Да, да, садитесь и не забивайте им головы нелепостями, от которых всем одна

Портер Кэтрин Энн / Корабль дураков

благовоспитаннейшим и достойнейшим из всех проживающих здесь иностранцев. Бомба же предназначалась некоему потерявшему совесть богачу, хозяину соседнего дома; по какой-то роковой ошибке, заслуживающей самого сурового осуждения, бомба разорвалась не там, где следовало. Редактор прекрасно понимает, что подобные досадные случайности могут повлечь за собою в высшей степени серьезные международные осложнения. А потому город Веракрус спешит принести глубочайшие, сердечнейшие извинения как самому консулу, так и великому миролюбивому государству, которое он представляет, и, разумеется, готов всячески возместить нанесенный ущерб, как то принято в подобных случаях между цивилизованными правительствами. По счастью, господин консул во время взрыва отсутствовал - вместе с ч

Портер Кэтрин Энн / Полуденное вино

с сотворения света - старый брюзга, дылда Хелтон, швед - живой шкелет, доярка в штанах. Какими только прозвищами они его не награждали - иные, вероятно, пришлись бы ему не по нраву, если бы услышал. Но он не слышал, да и к тому же это делалось не со зла - во всяком случае, все зло, какое было, дальше прозвищ не шло; они и родного отца величали старикан или старый хрыч, правда, за глаза. Подрастали, минуя с ходу все потайные, нечистые, скользкие пороги на своем пути, и вышли из этого испытания, в общем, невредимыми, если такое возможно. Родители видели, что ребята у них славные, положительные - пусть неотесанные, но с золотым сердцем. Мистер Томпсон с облегчением убедился, что, сам не ведая как, сумел не вырастить сыновей никчемными

Портер Кэтрин Энн / Тщета земная

точно когда. Передай всем мой самый-самый нежный привет. Здесь, конечно, все время идет дождь... Р. S. Мамочка, когда у меня выдается минутка свободная, я ужасно скучаю по дому. До свиданья, милая мамочка". Второе письмо, через полтора месяца после свадьбы Эми, написала ее сиделка. "Я срезала прядку ее волос, потому что была уверена, что вам захочется их сохранить. И пожалуйста, не думайте, что я по небрежности оставила лекарство у нее под руками, доктор сам про это написал и все объяснил. Оно бы ей ничуточки не повредило, не будь у нее такое слабое сердце. Она просто не знала, сколько приняла, она мне часто говорила, что от такой маленькой лишней пилюльки вреда не будет, и я ей сказала, надо быть поосторожнее и принимать только то, чт

Приставкин Анатолий / Ночевала тучка золотая

аккуратно порезанный на равные округлые ломти. А рядом и вовсе чудное, белое, длинное: Колька увидел, будто споткнулся на ходу. Уставился завороженно. Сашка его легонечко в бок шуркнул: - Чево, как баран на новые ворота-то... Батон это! Белая такая булка, в кино показывали... Прошептал, а у самого в горле как кусок глины завяз, ни проглотить, ни выплюнуть. А все этот чертов батон, который перед глазами у них маячил. Видел Сашка в одном довоенном кино: будто прямо на улице булочная стоит, а кто-то заходит и покупает вот такое белое... И говорит: "Батон, мол, купил!" Неужто не понарошку продавали? Да без карточек! Да прям целиком! Огляделись братья, лишь бы не опередили их. Не набросились бы покупатели на это расчудесное до

Приставкин Анатолий / Солдат и мальчик

н есть на самом деле. А кто он есть? Он, Андрей Долгушин? Воробьев с Гандзюком успели вернуться, они сообщили главную новость: эшелон встал на неопределенное время, возможно, будут добавлять новобранцев. Их в каких-то Петушках формируют. Пока доставят, распределят, время... Одним словом, велели ждать. - Ждать можно, если на сытый желудок, - резюмировали бойцы. - Сейчас накормят, по-настоящему, - суетился Гандзюк. - У них тут, хлопцы, стационарная кухня, я бы ее по запаху, по одному бы дыму нашел. Но дальше эшелона не пускают. - А как зовется станция? Где остановились? - В маленьком городе "Н", как поется в песенке, - отвечал Воробьев будто по секрету. Он добавил: - А на вокзале написано: "Люберцы". - Тю! Это же Москва, - протянул