Книги в электронном виде

Горенштейн Фридрих / Куча

шу. Она взяла вещи и унесла их за печь. - Ну вот, Токарь посмотрел на запястье, третий час ночи. Ну, до утра. Он распрощался и вышел. Исчезла старуха. Аркадий Лукьянович остался один у горящей свечи. Впрочем, не один. Больная часть тела, больной орган, внутренний ли, внешний ли, обретают некую независимость от хо- зяина, становятся предметом внешнего мира, особенно в тишине. Больной орган живет своей самостоятельной жизнью, вступает в спор, вступает в диалог со своим бывшим обладателем, иногда приобретая над ним большую власть, а иногда договариваясь, примиряясь, напоминая о своей самосто- ятельности незначительным покалыванием или жжением. Так и левая нога Аркадия Лукьяновича, оставшись с ним при свече наедине, вначале наки- нулась, терзая, терроризируя,

Горланова Нина / Тургенев - сын Ахматовой

сознание от озарения Маша.- А мама сказала, что у тебя нет усов... На днях говорили мы об усах... Мама сказала, что она очень любит мужские усы. И с сожалением и с горечью: "А почему-то он уже их не носит. Наверно, молодится, как пошел к новым русским бизнесменкам преподавать..." А ты был на работе! А мы: "Папа же с усами". Но мама натянула все морщины на лоб: "Но я-то лучше знаю!" Папе показалось, что пиво вдруг стремительно сквасилось и превратилось в жидкое удобрение. Потому что Машу сменила Таисия: - Где-то должна здесь Библия быть. А зачем Каин жертвоприношение делал? Богу ведь это не нужно... Тут Александра вернулась с консультации и начала стоя звучно есть свекольный салат. Н°бо у нее было, как купол небесный, с резонансом. Маша выр- вала у сестры ложку и тоже принялась

Горький Максим / Автобиографические рассказы

интеллиген- ции... И, как-то особенно крепко, он стал говорить об интеллигенции: она всегда и везде была оторвана от народа, но это потому, что она идет впе- реди, таково ее историческое назначение. - Это - дрожжи всякого народного брожения и первый камень в фундамен- те каждого нового строительства. Сократ, Джордано Бруно, Галилей, Ро- беспьер, наши декабристы, Перовская и Желябов, все, кто сейчас голодают в ссылке, с теми, кто в эту ночь сидит за книгой, готовя себя к борьбе за справедливость, - а прежде всего, конечно, в тюрьму, - все это - са- мая живая сила жизни, самое чуткое и острое орудие ее. Он взволнованно поднялся на ноги и, шагая перед скамьей взад и впе- ред, продолжал: - Человечество начало творить свою историю с того дня, когда появился

Гранин Даниил / Месяц вверх ногами

т фамилию, и вся регистрация. - А откуда они узнают фамилию? - Я скажу. Мы опять удивились и задумались: - А для полиции? Если вы нарушите. Гарри еще больше удивился: - Зачем тогда паспорт, меня и без него приговорят к штрафу. Мы удивились еще больше. Мы никак не могли представить себе жизнь без паспорта, а он никак не мог представить себе, зачем человеку может понадобиться паспорт. Откровенно говоря, уезжая из Канберры, мы без документов чувствовали себя неуютно. Ни в одном из городов Австралии нет ни советских консульств, никаких представителей, кто же удостоверит нашу личность? Нам почему-то обязательно хотелось, чтобы нас могли сверить с документом, как будто личности наши главным образом находились

Гренуэй Питер / Контракт рисовальщика

еть вчерашний костюм... В вашем распоряжении всего двадцать минут - потом я поеду кататься верхом. (Он встает, берет трость и шляпу и выходит из кадра.) Мистер Нэвилл (голос за кадром). Тогда, сэр, пожалуйста, займите свое место. Миссис Тэлманн. Пойду прогуляюсь. Пойдем, Мария. Нам надо дать собаке побегать. Они встают. Служанка берет собаку на руки. Музыка. Тэлманн занимает свое место перед Нэвиллом. Обе женщины удаляются. Мистер Нэвилл (голос за кадром). Прошу вас, сэр, немного левее. И надуйте щеки. Нэвилл рисует стоящего к нему спиной Тэлманна на фоне пейзажа. Мистер Тэлманн. Это еще почему? Мистер Нэвилл. Потому что в прошлый раз, сэр, вы свистели. Мелодию, которую в вашем исполнении не узнал бы даже композитор. Тэлманн оборачивается. Глядя на ленты, украшающие полы его ка

Гроссман Василий / Все течет

ь благо, равное жизни, и что ограничение свободы калечит людей подобно ударам топора, обрубающим пальцы, уши, а уничтожение свободы равносильно убийству. После этой речи его исключили из университета и выслали на три года в Семипалатинскую область. С тех пор прошло около 30 лет, и за эти десятилетия Иван, пожалуй, не больше года был на свободе. В последний раз Николай Андреевич видел его в 1936 году, незадолго до нового ареста, после которого он уже без перерывов провел 19 лет в лагерях. Долго помнили его товарищи детства и студенческих лет, говорили: "Быть бы Ивану теперь академиком", "Да, был он все же особый человек, но, конечно, не повезло ему". А некоторые говорили: "Все же он сумасшедший". Аня Замковская, любовь Ивана, помнила о нем, пожалуй

Губарев Владимир / Саркофаг

АННА ПЕТРОВНА. Общий сбор... Кажется, началось!.. Я и сама не думала, что так быстро... Но мы с Верой уже не справляемся... Мигает бокс N5, затем N8 и N2. Сцена постепенно погружается в темноту, а на заднем плане ярко-красная заря разгорается все сильнее. ИНФОРМАЦИЯ ПО РАДИО. (Мужской голос). ...вы должны знать, что проникающая радиация поражает людей только на расстоянии, не превышающем 2-3 километров от ядерного взрыва. После того, как увидите яркую вспышку, ударная волна настигнет вас через несколько секунд. Этого времени достаточно, чтобы занять находящееся рядом укрытие или в крайнем случае лечь на землю... 3 Утро следующего дня.

Гунин Лев / Рассказы

брич был уже взростлее, он, розовощекий ребенок, опять призывая кого-то невидимого, подошел к огромной, на весь горизонт, обнаженной даме, грудастой и заплывшей жиром, груди которой свисали в вышине, как две большие бело-красные горы. Снова призывая кого-то, ребенок окунул в ее пышное лоно свою большелобую бычью головку. Лоно сделало напряженное "ы.. ", как пьяница после хорошей попойки, -- и обрыгало Кибрича. Тот, вырастающий прямо на глазах, с идиотской, уже отроческой, ухмылкой на облеванных губах, поспешил пройтись по деревне, похваляясь блевотиной и показывая всем свою голову, украшенную кусками чего-то невыразимого и отвратительного. Пронеслись какие-то нерезкие пестрые полосы -- и вот уже Кибрич на тощем коне, неловко подпр

Гуреев В. / Калугадва

... В шесть часов утра зажигали свет на кухне и включали плиты прогреваться. Длинные острые тени от ножек перевернутых стульев, что ставили во время ночной уборки на столы, втыкались в окна и рукомойники - противорасположенные. Здесь, у рукомойников, всегда была натоптана грязь, потому что интернатовские никогда не выключали кранов за собой, как, впрочем, и редко мылись, приходя на завтрак заспанными, а в большинстве своем и неопохмелившимися. Мутило, конечно: запах хлорки, готовки, пара, горелых проводов. Висел плакат "Соблюдай чистоту!". Висел себе и висел, пока его не сорвали со стены и не положили в лужу перед рукомойниками этаким шатким спревающим мостком. Продукты из холодильников и шкафов всегда выдавали Серега или директор интерната Борис Платонович - из отставников. Д

Гуреев Максим / Остров нартов

е или наводнение, потоп или закупорка. Наконец-то. Домой я приехал поздно, где-то около одиннадцати. - Где ты был? - мать стояла в дверном проеме. На кухне, как всегда, было включено радио. Кажется, что-то кипятилось в баке. Пахло хлоркой и сваренной в мундире картошкой. - В школе, потом на электричку опоздал. - Где ты был, я тебя спрашиваю, скотина! - ... на электричку опоздал. - Не ври мне, - голос матери начинал дрожать, она могла совершенно внезапно сейчас же сорваться на крик, на истерику, оставив голову за об- лаками пара, высоко-высоко, раскрывая рот, дрожа и холодея, обливаясь потом и дымясь одновременно. А потом могла врезать мне по лицу мокрой от стирки ладонью. - Ты весь уже изоврался, гад! - Правда, я говорю правду. Потом она

Гусейнов Рустам / Ибо прежнее прошло

ан Семенович Борисов был сорокалетний хозяйственный мужчина невысокого роста, домосед, без седины в волосах и без особых примет в округлом лице. Калерию Петровну отличали от мужа немного более высокий рост, немного более молодой возраст, куда как более экспрессивный характер. Три года, которые прожила Вера Андреевна в этой квартире, отношения ее с Борисовыми сохранялись вполне доброжелательные, однако ни особой близости, ни настоящей дружбы между соседями не возникло. И, судя по всему, причина тому - которую лишь смутно предполагала Вера Андреевна, но, должно быть, гораздо более определенно держала в уме Калерия Петровна - была одна. Три года провести с красивой молодой библиотекаршей в соседних комнатах, каждый день встречаться с ней в узком кори

Гюго Виктор / Собор Парижской Богоматери

йных людей, которые умеют во всем придерживаться золотой середины, stare in dimidio rerum, всегда здраво рассуждают и склонны к свободомыслию, отдавая в то же время должное кардиналам. Эта ценная, никогда не вымирающая порода философов, казалось, получила от мудрости, сей новой Ариадны, клубок нитей, который, разматываясь, ведет их от сотворения мира сквозь лабиринт всех дел человеческих. Они сущест- вуют во все времена и эпохи и всегда одинаковы, то есть всегда соот- ветствуют своему времени. Оставив в стороне нашего Пьера Гренгуара, ко- торый, если бы нам удалось дать его истинный образ, был бы их представи- телем в XV веке, мы должны сказать, что именно их дух вдохновлял отца дю Бреля, когда он в XVI столетии писал следующие божественно-наивные, дос- тойные п