Книги в электронном виде

Ратушинская Ирина / Серый - цвет надежды

онятных постороннему читателю. И Машу эту никто не собирался ругать, и никакая она не змея, а Звездочка Моя Единственная Ясная. А надпись ПИОН означает вопль души: Проснись, Ильич, Они Наглеют! Той самой наивной зэковской души, которую учили в школе, что Ильич был "самый человечный человек" и, соответственно, никогда не наглел. Не всегда аббревиатуры складываются в слова. И если вы, читатель (не дай Бог, конечно), когда-нибудь прочтете на тюремной стене рядом со своим именем ЛТБЖ -- это будет означать просто-напросто: Люблю Тебя Больше Жизни. Это не труднее запомнить, чем КГБ. ГЛАВА ШЕСТАЯ Ну, наконец, последний этапный шмон! Цивильные мои одежки отобрали, оставив, правда, колготки и шерстяной платок. Прапорщица, что шмонает,

Аникст (редактор) / Шекспировские чтения

двержены теперь такому суду и сомнению" {Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1873 и 1876 гг. М.; Л., 1929, с. 483. Статья "Запоздавшее нравоучение".}. По-видимому, вспомнив дрезденскую "Сикстинскую мадонну", проникнутую трагической серьезностью и как бы предчувствием жестоких потрясений, которые предстоит пережить роду человеческому, Достоевский вспомнил одновременно и трагедийного Шекспира. ЗАМЕТКИ О КОМЕДИЯХ ШЕКСПИРА Г. Козинцев Среди литературного наследия Григория Михайловича Козинцева осталось и несколько разработок к предполагаемым постановкам. Записи к ним велись практически ежедневно и носили иногда литературоведческий характер, иногда это было режиссерское решение целых сцен. В последние годы в рабочих тетрадях пе

Свирский Григор (редактор) / Мать и мачеха

носить. На брата и сестру. Да, брат хотел уехать в Польшу, но это брат, а не я... -- Ишь ты, овечка, -- кричал следователь. -- Не понимает... Почему не доложил органам, что брат пытается удрать за границу? Да тебя за недонесение!... Я и слов таких не знал -- "недонесение". Я всю жизнь прожил в Литве и не помню, чтоб за границу нужно было удирать. Люди хотят уехать, так что? -- Пропитался сионистским духом! -- ярился следователь. -- Говори, хотел уехать? -- Так это брат хотел уехать, а не я... -- Все вы на одну колодку сколочены! Раскрой свою гнилую душонку, мать-перемать!... От него воняет водкой, а я гнилая душонка... Мистерия! Продолжалась она полгода. В камере не ругались. Там сидели политические. А на допрос

Ремарк Эрих Мария / Возвращение

кий отряд, брошенная армия. Шанцевые инструменты монотонно позвякивают при каждом шаге: все напрасно... все-напрасно... Только Леддерхозе весел, как дрозд. Он продает консервы и сахар из своих американских запасов. К вечеру следующего дня мы добираемся до германской границы. Только теперь, когда вокруг не слышно французской речи, мы начинаем верить, что мир в самом деле наступил. В глубине души мы все время боялись внезапного приказа повернуть назад и снова идти в окопы: к хорошему солдаты всегда относятся с недоверием, и правильней с самого начала рассчитывать на худшее. Но вот мало-помалу нас охватывает тихий трепет. Мы входим в большую деревню. Через улицу перекинуто несколько увядших гирлянд. Видимо, здесь проходило столько войск, что д

Ремарк Эрих Мария / Возлюби ближнего своего

товарищ. Мой товарищ. Осколок бомбы разворотил ему живот. Он лежал рядом и кричал. Морфия не было, понимаешь? Не хватало даже для офицеров. На второй день он так охрип, что мог только стонать. Умолял прикончить его. Я сделал бы это; если бы знал как. На третий день, в обед, нам неожиданно дали гороховый суп. Густой довоенный суп со шпиком. До этого мы получали какую-то похлебку, похожую на помои. Мы набросились на суп. Были страшно голодны. И когда я жрал, словно изголодавшееся животное, с наслаждением жрал, забыв обо всем, я видел поверх миски с супом лицо моего товарища, его потрескавшиеся, запекшиеся губы, и понял, что он умирает в мучениях; через два часа он скончался, а я жрал, и суп казался мне таким вкусным, как никогда в жизни. - Шта

Ремарк Эрих Мария / Время жить и время умирать

т. Сколько, собственно, тебе лет? - Заткнись! - Лет двадцать? Или даже девятнадцать? А у тебя уже есть чем похвастать. Уже лет пять-шесть как ты гоняешься за евреями и предателями нации. Честь тебе и слава! Когда мне было двадцать, я гонялся за девчонками. - Оно и видно! - Да, - ответил Иммерман. - Оно и видно. Вошел Мюкке. - Что у вас тут опять? Никто не ответил ему. Все считали Мюкке дураком. - Что у вас тут такое, я спрашиваю! - Ничего, господин фельдфебель, - отозвался Бернинг, сидевший ближе к входу. - Мы просто разговаривали. Мюкке посмотрел на Штейнбреннера. - Что-нибудь случилось? - Десять минут назад передавали последние сообщения. Штейнбреннер встал и посмотрел вокруг. Никто не проявлял интерес

Ремарк Эрих Мария / ГЭМ

следовал за челном. Когда Гэм уже была готова сдаться, над крышами поднималась луна и все преображала. Она освобождала мрак от приземленной тяжести, и тот вдруг воспарял. Серебряный лунный эфир тысячами тончайших нитей струился с небес, упраздняя силу тяжести. Массивные глыбы дворцов оборачивались изысканной филигранью; колонны покоились на воде, дома тихо плыли, точно ковчег Господень. Фасады мерцали; узкая полоска на грани вод и камня становилась коромыслом весов, которое держало в равновесии озаренное луной и отраженное в воде. Порой, когда откуда-нибудь из-за угла налетал ветер, мимолетный, неопределенный, все легонько колыхалось - и вновь покой. Под арками мостов лоскутьями лежали обрезки ночи. В них гнездилось тепло, обвевало кожу прия

Ремарк Эрих Мария / Ночь в Лиссабоне

а небо. Она сразу напомнила мне о тех временах, когда я ловил здесь рыбу и грезил о приключениях в далеких странах. Мне пришлось их потом пережить, но совершенно иначе, чем я некогда себе представлял. И луга с бабочками и стрекозами, и склоны холмов с деревьями и полевыми цветами остались такими же. И юность моя лежала там погребенная или - если хотите - увековеченная. Я смотрел в окно поезда. Людей попадалось мало, а военных совсем не было видно. Вечер медленно затоплял окрестные холмы. В крошечных садиках путевых обходчиков цвели розы, лилии и георгины. Они были такими же, как всегда, - чума не уничтожила их. Они выглядывали из-за деревянных заборчиков так же, как во Франции. На лугах паслись коровы - так же, как они пасутся на швейцарски

Ремарк Эрих Мария / Станция на горизонте

о чьей-то вине говорить не приходится, - ответил он. - Это была досадная случайность. Надеюсь, мы сможем починить вашу машину. Шофер разнял сцепившиеся крылья. Льевен осторожно отвел свою машину назад и мог теперь ее осмотреть. - Только это погнутое крыло, - пустяк, все остальное в целости и сохранности. Он отогнал машину на обозримое место, потом вместе с Каем вернулся обратно, чтобы обследовать двухместный автомобиль. Дама вышла и в растерянности стояла возле радиатора. Льевен завел мотор и прислушался к нему. Он был в порядке. - Полагаю, вы можете ехать, - сказал он с сожалением, включил скорость и выжал сцепление: в машине что-то заскрипело, но она не тронулась с места. Льевен радостно воскликнул:

Рено Рэмон / Зази в метро

друга, лотки с занюханным товаром. Густая сиреневая толпа стекалась сюда со всех сторон. Монументальная фигура торговки воздушными шарами и ненавязчивая музыка, доносившаяся с карусели, удачно дополняли это воинственное шествие. Зази была настолько восхищена происходящим, что не сразу заметила возвышавшееся неподалеку на тротуаре довольно вычурное произведение из кованого железа, увенчанное надписью "МЕТРО". Уличные сцены были тут же преданы забвению. Дрожа от возбуждения, Зази подошла к подрагивающей от людского потока надписи и, обойдя мелкими шажками перила, обеспечивающие безопасность граждан, оказалась наконец у входа в метро. Но спуск преграждала решетка. К ней была прикреплена дощечка с выведенной мелом надписью, которую Зази

Роббинс Гарольд / Одинокая леди

льзуется таким вниманием и явно наслаждается этим. Но она никогда не позволила себе даже намекнуть ему, что замечает все это. Чтобы совладать с собой, она обычно соскальзывала в бассейн и начинала плавать взад и вперед, делая энергичные, сильные гребки до тех пор, пока ее руки не уставали и не делались свинцовыми, словно налитые свинцом. Затем она выбиралась из бассейна в дальнем конце, в стороне от кресел спасателей, раскладывала полотенце на цементном полу, окружающем бассейн, и читала. Когда подходило время возвращаться ва работу, она сворачивала полотенце и покидала бассейн" не оглядываясь и не обращая внимания на спасателей. Вскоре Берни обратил внимание на странное поведение Джери-Ли и спросил вечером по дороге домой: - Слушай, а почему ты не

Робсман Виктор / Царство тьмы

было далеко. -- Куда сворачиваешь, дохлятина! -- обратился мужик к лошади. Он не спеша переложил вожжи в правую руку и мягко ударил ими лошадь по всей спине. Но лошадь не слушалась {41} его и на самом деле сворачивала с прямой дороги. В это время послышался жалобный детский крик, не то впереди, не то позади нашей подводы -- в темноте не всегда поймешь. Но чем дальше отъезжали мы, тем ближе слышался этот призывной голос ребенка, и очень скоро из темноты показалась девочка лет восьми, с распущенными волосами. Она не шла, а бежала босыми ногами, прямо на лошадь, как слепая. -- Чего тебе? -- отозвался мужик на ее крик. -- Дяденька накорми... -- простонала девочка, и я не заметил, как она уже валялась у моих ног. -- Чья ты? -- спросил я смутивш