Книги в электронном виде

Голиков Аркадий / В дни поражений и побед

дя забарабанили по крыше. Юрий Борисович морщится, - придется переждать дождь. Через полчаса гроза прошла, но стало уже совсем темно: - Ну, я пойду, - сказал Агорский, вставая. Едва сдерживая волнение, следит Эмма за тем, как направляется он к вешалке. И слышит оттуда через минуту встревоженный голос: - Марья Сергеевна, вы не брали моего пальто? - Нет, - удивленно отвечает та. Агорский быстро выбегает на пустую улицу... Но кругом темно, тихо, ничего не видно и не слышно. Воры скрылись. XIV. Запыхавшись, порядком измокший, бежал Николай со своей увесистой и - главное - неудобной поклажей. Инсценировка кражи, повидимому, удалась как нельзя лучше. Вот и курсы, но отчего там сегодня так темно? Должно быть электри- чество навер

Голсуорси Джон / Сага о Форсайдах. Конец главы.

ециальные контракты на специальные корабли, в специальных портах, со специальными восточными купцами. В свое время он много поработал! Тогда умели работать. Теперешние мо- локососы вряд ли вникают в смысл этого слова. Он входил во все мелочи, знал все, что делалось в фирме, иногда просиживал за работой целыми но- чами. И всегда сам подбирал себе агентов и гордился этим. Умение подби- рать людей, как он часто говорил, и являлось секретом его успеха, а при- менение этой хитрой науки было единственной частью работы, которая ему действительно нравилась. Не совсем подходящая карьера для человека с его способностями. Даже теперь, когда фирма была преобразована в "Лимитэд компани" и дела ее шли все хуже (он давно разделался со своими акциями), старый" Джолион чувствовал о

Гончар Олесь / Берег любви

ет но чтобы такое... Были в районе Мальты, когда настиг внезаяный, яростных баллов шторм, совсем неожиданный здесь в такую пору... Курсанты не знали передышки уже вторую ночь, раз за разом вылетали из кубриков в шквалистую тьму, чтобы встать на смену или на подмогу изнуренным до крайней степени товарищам. Паруснику, казалось,, не будет спасения, его бросало как щепку, на него непрестанно обрушивались из тьмы тысячетонные водяные громады. По' сравнению с ними парусник выглядел совсем хрупким, и новичкам чудом казалось то, что эти грозные валы, надвигавшиеся горы воды до сих пор не раздавили их суденышко с гордым именем "Орион", что оно наперекор всему держится, снова и снова оказываясь на высоченных гребнях волн. В такие ночи особенно тревожно ощущаешь, какие под тобой страшны

Гончар Олесь / Рассказы

о навевает на нас грустные воспоминания о войне, склоняет каждого на невеселые раздумья, и после этого уже как-то и разговаривать не хочется. Молча сидим вокруг угасающего костра, слушаем стрекотню кузнечика. Потом расстилаем камыш, располагаемся на ночлег. До утренней зорьки у нас остается не так много времени. Ночь прозрачная, бесшумная, теплая; словно бархатом окутывает человека этот мягкий степной воздух. Хорошо, хорошо, что мы поехали сюда зоревать! Какой бы там ни была наша завтрашняя охота, но я уже счастлив тем, что очутился с товарищами здесь, среди просторов этих ЧпрыКамышей, где ночь словно и в самом деле какие-то чары таит в себе, загадочно о чем-то перешептывается с камышами, а озеро все больше светится под луной, а наши высокие заводские дымы за Днепром все

Гончар Олесь / Твоя заря

и у нас с ним,- это касается моей персоны,- началось от стежки на левадах неизвестной тебе, Лида, Терновщины, где-то там встречали мы свою детскую зарю, а теперь вот наматываем мили на этом хайвее... Спрашиваю, что это значит дословно - ханвей? - Хан - высокая, вуау - дорога,- уверенно подает голосок Лида.- "Косоку доро" будет по-японски. - Дороги такого типа сначала ставили на эстакадах,- объясняет Заболотный,- отсюда, очевидно, и Ь1@Ьу"-ау... Трасса, которую ничто не пересекает. Открытая для скоростей... Бетон и ветер! И ты! Гони, сколько хватит духу! Искромсанный воздух свистит мимо нас. Стрелка спидометра дрожит на освещенной шкале, ползет куда-то вверх, на те самые сто с лишком миль. Заболотный изредка поглядывает на стрелку весело, озорно, должно быть, всп

Гор Геннадий / Мальчик

Громов прислушивался к нашему разговору, но ничего не сказал. По его взгляду я понял, что вопрос об окнах его заинтересовал. Но он не вмешался из деликатности. Ему ведь не надо было рыться в карточках или справочниках, чтобы ответить на вопрос, в каком веке или тысячелетии человек прорубил в стене первое окно. Громов об этом не мог не знать. Меня очень мучил этот вопрос, но я все-таки воздержался и не задал его Громову. Тоже из деликатности. Некоторых раздражало, что Громов много знает, особенно тех, кто не мог проверить и должен был верить ему на слово. Ребята считали, что Староверцев немножко завидует Громову и хочет его догнать при помощи своих карточек. В квартире у него на всех столах стоят ящики с этими карточками, как у какого-н

Горалик Линор / Выживальцы

не мог понять, что происходит, не мог понять, фантазирует о Вальдении, или Вальдения ему снится. Так или иначе, он бы уже хотел проснуться или подумать о чем-нибудь другом, но что-то ему мешало, Жерар ему мешал, Жерара не должно было быть в Вальдении, не так уж они дружны, откуда же тут Жерар? Они лежали среди запорошенного подлеска, лицом в снег, выстрелы прекратились, и тут Вальди вспомнил с ужасом, что это все наяву, что у него зашита в подол бумажка, что они с Жераром должны были выйти на другую сторону леса, к городу. "Козел, - сказал Жерар, - козел, чего ты заорал, козел, они ж нас убить могли!!!" "Че орешь, козел? - рявкнул Вальди, что я сделал тебе?" "Да ты же, шизнулся? - засипел Жерар, и его крошечное личико перекосилось в гримасе ненависти, которой его детский язык не

Горенштейн Фридрих / Куча

шу. Она взяла вещи и унесла их за печь. - Ну вот, Токарь посмотрел на запястье, третий час ночи. Ну, до утра. Он распрощался и вышел. Исчезла старуха. Аркадий Лукьянович остался один у горящей свечи. Впрочем, не один. Больная часть тела, больной орган, внутренний ли, внешний ли, обретают некую независимость от хо- зяина, становятся предметом внешнего мира, особенно в тишине. Больной орган живет своей самостоятельной жизнью, вступает в спор, вступает в диалог со своим бывшим обладателем, иногда приобретая над ним большую власть, а иногда договариваясь, примиряясь, напоминая о своей самосто- ятельности незначительным покалыванием или жжением. Так и левая нога Аркадия Лукьяновича, оставшись с ним при свече наедине, вначале наки- нулась, терзая, терроризируя,

Горланова Нина / Тургенев - сын Ахматовой

сознание от озарения Маша.- А мама сказала, что у тебя нет усов... На днях говорили мы об усах... Мама сказала, что она очень любит мужские усы. И с сожалением и с горечью: "А почему-то он уже их не носит. Наверно, молодится, как пошел к новым русским бизнесменкам преподавать..." А ты был на работе! А мы: "Папа же с усами". Но мама натянула все морщины на лоб: "Но я-то лучше знаю!" Папе показалось, что пиво вдруг стремительно сквасилось и превратилось в жидкое удобрение. Потому что Машу сменила Таисия: - Где-то должна здесь Библия быть. А зачем Каин жертвоприношение делал? Богу ведь это не нужно... Тут Александра вернулась с консультации и начала стоя звучно есть свекольный салат. Н°бо у нее было, как купол небесный, с резонансом. Маша выр- вала у сестры ложку и тоже принялась

Горький Максим / Автобиографические рассказы

интеллиген- ции... И, как-то особенно крепко, он стал говорить об интеллигенции: она всегда и везде была оторвана от народа, но это потому, что она идет впе- реди, таково ее историческое назначение. - Это - дрожжи всякого народного брожения и первый камень в фундамен- те каждого нового строительства. Сократ, Джордано Бруно, Галилей, Ро- беспьер, наши декабристы, Перовская и Желябов, все, кто сейчас голодают в ссылке, с теми, кто в эту ночь сидит за книгой, готовя себя к борьбе за справедливость, - а прежде всего, конечно, в тюрьму, - все это - са- мая живая сила жизни, самое чуткое и острое орудие ее. Он взволнованно поднялся на ноги и, шагая перед скамьей взад и впе- ред, продолжал: - Человечество начало творить свою историю с того дня, когда появился

Гранин Даниил / Месяц вверх ногами

т фамилию, и вся регистрация. - А откуда они узнают фамилию? - Я скажу. Мы опять удивились и задумались: - А для полиции? Если вы нарушите. Гарри еще больше удивился: - Зачем тогда паспорт, меня и без него приговорят к штрафу. Мы удивились еще больше. Мы никак не могли представить себе жизнь без паспорта, а он никак не мог представить себе, зачем человеку может понадобиться паспорт. Откровенно говоря, уезжая из Канберры, мы без документов чувствовали себя неуютно. Ни в одном из городов Австралии нет ни советских консульств, никаких представителей, кто же удостоверит нашу личность? Нам почему-то обязательно хотелось, чтобы нас могли сверить с документом, как будто личности наши главным образом находились

Гренуэй Питер / Контракт рисовальщика

еть вчерашний костюм... В вашем распоряжении всего двадцать минут - потом я поеду кататься верхом. (Он встает, берет трость и шляпу и выходит из кадра.) Мистер Нэвилл (голос за кадром). Тогда, сэр, пожалуйста, займите свое место. Миссис Тэлманн. Пойду прогуляюсь. Пойдем, Мария. Нам надо дать собаке побегать. Они встают. Служанка берет собаку на руки. Музыка. Тэлманн занимает свое место перед Нэвиллом. Обе женщины удаляются. Мистер Нэвилл (голос за кадром). Прошу вас, сэр, немного левее. И надуйте щеки. Нэвилл рисует стоящего к нему спиной Тэлманна на фоне пейзажа. Мистер Тэлманн. Это еще почему? Мистер Нэвилл. Потому что в прошлый раз, сэр, вы свистели. Мелодию, которую в вашем исполнении не узнал бы даже композитор. Тэлманн оборачивается. Глядя на ленты, украшающие полы его ка