Книги в электронном виде

Каменецкий Александр / Пять рассказов

себя подобие ведра, сильно сплющенного с боков. Поражаешься его совершенству: ни одной лишней детали, ничего, что наводило бы на мысль о комфорте и отдыхе. Две металлические скамейки, отполированные (задами сидящих, добавите вы) до блеска, скрипучие дверцы, закрывающиеся сверху на защелку, овальная выпуклая крыша, приваренная к вагончику четырьмя стальными прутьями, и, наконец, могучий крюк, намертво впившийся в трос. Идея канатной дороги, всего того, отблесками которого являются фуникулер и подъемник, доведена здесь до восхитительной, отточенной завершенности. С чего бы начать? Да хоть с того, что дорога эта не имеет никакой явной, выраженной цели. Она никуда не ведет, поскольку начинаясь (условно, разумеется) в

Каминский Клим / Рассказы

мечтая только о том, чтобы не встретить по дороге никого. Дойдя до места и ногой открыв дверь, я внес ее внутрь и положил на кровать. Старуха тотчас снова начала истерически кричать и биться. Стараясь не слышать ее воплей, я, прокравшись, выбрался наружу, прикрыл как можно незаметней дверь и ушел к себе. Задыхаясь, я прислонился спиной к двери, только сейчас начиная понимать, что мне повезло уже по крайней мере трижды: я не убил ее; по дороге меня никто не увидел, кажется; и она жила в блоке одна, поскольку при жизни - то есть, в более молодые забытые времена - старуха занимала какие-то там ответственные посты. Ужасом меня наполнила невероятность произошедшего, эта ее радость при виде блестящего, острого, как бритва, лезвия, это отчаяние, охв

Камю Альберт / Калигула

огда все во мне полно любви. Калигула (все так же обнимает его). Это свойство великих сердец, Сципион. Если бы я мог изведать кристальную ясность твоей души! Но моя страсть слишком сильна для такой жизни, она не сможет удовлетвориться природой. Тебе не понять этого. Ты из другого мира. Ты чист в добре, как я - во зле. Сципион. Я могу понять. Калигула. Нет. Что-то во мне. Это озеро молчания, это сгнившие травы... (Резко меняет тон.) Возможно, твоя поэма хороша. Но если ты хочешь знать мое мнение... Сципион (с прежней интонацией). Да. Калигула. Во всем этом не хватает крови. Сципион вырывается из объятий К а л и г у л ы и с ужасом глядит на него. Все отступая, говорит глухо, в то время как Калигула не спускает с него пристального взгляда. Сципион. О чудовище! Смрадное ч

Камю Альберт / Падение

те? Спасибо. Как хороши нынче вечером каналы! Я люблю, когда ветер повеет над этими стоячими водами, принесет запах листьев, которые мокнут в канале, и похоронный запах, поднимающийся с баркасов, нагруженных цветами. Нет-нет, в моей любви к этим запахам нет ничего извращенного, болезненного. Наоборот, я сознательно стараюсь привыкнуть к ним. По правде говоря, я заставляю себя восхищаться амстердамскими каналами. Но больше всего на свете я, знаете ли, люблю Сицилию, она так прекрасна, когда видишь ее с высоты Этны, всю залитую светом, видишь весь остров и расстилающееся внизу море. Ява тоже хороша, но только в период пассатов. Да-да, я там побывал в молодости. Я вообще люблю острова. Там легче царить. Какой прелестный дом, взгляните. А две скульпту

Камю Альберт / Размышления о гильотине

ещью, пакетом или, лучше сказать, стреноженной скотиной. Но скотина может хотя бы отказаться от кормежки. А смертник такой возможности лишен. Его ублажают так называемым "спецрационом" (в тюрьме Френ стол ¬ 4 включает в себя молоко, сахар, сладости, вино, сливочное масло); тюремщики следят за тем, чтобы он питался как следует. Скотина, идущая на бойню, должна быть в хорошей /форме/. Эта вещь или скотина имеет одно-единственное право -- право на мелкие поблажки, на удовлетворение прихотей. "Какие они все привередливые!" -- без тени иронии восклицает начальник тюрьмы Френ, имея в виду смертников. Спору нет, но как иначе сочетать это подобие свободы с достойным выбором, без которого человек не может обойтись? Привередливый или непритязательный, н

Камю Альберт / Чума

з. Но тут в сопровожде- нии секретаря явился полицейский комиссар и пожелал сначала выслушать показания Грана. Доктор отметил про себя, что Гран, говоря о Коттаре, называет его "человеком отчаявшимся". Он употребил даже слова "роковое решение". Речь шла о мотивах самоубийства, и Гран проявлял крайнюю щепе- тильность в выборе терминов. Наконец сообща выработали формулировку: "Огорчения интимного характера". Комиссар осведомился, было ли в поведе- нии Коттара что-либо позволявшее предвидеть то, что он называл "его ре- шение". - Вчера он постучался ко мне, - сказал Гран, - и попросил спичек. Я дал ему коробок. Он извинился, что побеспокоил меня, но раз уж мы сосе- ди... Потом стал уверять, что сейчас же вернет спички. Я сказал, пускай оставит коробок себе.

Канович Григорий / Парк забытых евреев

год; холодные, пропахшие хлоркой казармы, в которые их, местечковых Ициков и Зеликов, Хаимов и Довидов,- молодых литовских евреев, согнали и наспех обучили военному делу и бросили прямо в пекло - под Орел. Может, ему снится Нинка или, как ее прозвали полковые остряки, Нинка-осетринка. Ицхак до сих пор никак не может взять в толк, чем Натан приворожил русскую красавицу. Он говорил на языке возлюбленной так, что все помирали со смеху. В праздничные дни Нинка прибегала к проходной, приносила ему, ненасытному, пирожки с капустой и невесть где добытую осетрину. Когда дивизия отправлялась на фронт, она подарила ему, своему суженому, шелковый кисет с вышитыми вензелями "Н. З." и надписью "Милому Николаю". Никто на фронте не получал столько писем, сколько счастливчик Николай-Натан Гути

Канович Григорий / Продавец снов

а о разном не думает... - Значит, я не настоящий мужчина. - Ну, ну!.. А я - грешник... Был женат дважды... Но больше ни-ни... А ты?.. - Я только раз. И тоже ни-ни... До этого Натан избегал разговоров о своей семье; не спрашивал и о моей. Его нисколько не интересовало, кто моя жена, сколько у меня детей, жив ли мой отец, сшивший Идельсону в подарок выходной костюм из йоркширской шерсти, в котором Натан транзитом и отправился через Польшу из майской ливневой Литвы во Францию. - Нейтан,- послышалось сзади. Николь продрала залепленные клейким сном глаза, оглянулась и капризно о чем-то спросила Идельсона по-французски. Он что-то на том же французском с загадочной, чувственной улыбкой ответил; я, невежда, естественно, ни бельмеса не понял, кроме вычитанного то ли у Мопассана, то ли

Каноненко Максим / Танго

голос, Егор Расторгуев, а на внутренней стороне левого катка пучок соломы и... старый велосипед... со сломанными тормозами... к черту... 7. Анька в ту ночь спала с Петей. Я проснулся почему-то первым, увидел ее голову у него на плече, покусал губы и вышел из дома. Ледяная рань, семь утра, или даже шесть, не помню, но было очень холодно и на озере туман. Конечно, кто я такой? Разве можно ее за что-то винить? Ну хочется ей с ним спать, а не с тобой, ты же ее все равно не любишь, тебе же она так, как это... Или даже просто самолюбие твое дурацкое, раз уж одна женщина на свете осталась, так чтоб непременно твоя, ничья больше. Успокойся, подумай о чем-нибудь легком, воздушном, как туман этот над сте

Канчуков Юрий / Обращение Тихона или Русский Экзорсист

ого публике как дом родной. - А там - еще вино стоит, медведь на этикетке. Ну, а я ж под Архангельском в армии служил, так там медведей этих - сил никаких, хоть караул кричи! Да-а... Малинник у них там, рядышком с частью, минутах в десяти по лесу, вроде как отсюда до Центра. Ну, малинник и малинник, оно и ладно... Так ведь при малиннике том медведь жил. Ну! Малинник, конечно, забором обнесли, чтоб медведя, значит, отвадить... На "забор" Тихон сразу брови приподнял, взглядом на Штапика уточняя, но Штапик был начеку: - Да нет, не из досок, из веток же... А мишка - всё равно, нет-нет и заглянет. Да-а... Ну, мы, местные-то, про мишку, конечно, знали. А тут двухгодичников прислали, этих вот... - Штапик щеки втянул и живот ладонями провалил. - После института. Пацаны молод

Канчуков Юрий / Рассказы

от тут, на этом самом месте, мысль Карабасова вдруг встала, будто встретившись со стеной. Стена была красного, с редкими темными выщербинами, кирпича, ливнями мытая, молниями колотая, на крови стоящая, старая, от времени потрескавшаяся, но - Стена, а не "памятник архитектуры". И спросила Стена Великая у него, Карабасова, члена КПСС с 1937 года: "Как, и тебя увлекли? И ты поддался?" "Нет, - сказал Карабасов. - Нет, клянусь. Я верен Партии." "Но Партия решила неверно? Ты, коммунист Карабасов, не согласен с решением Партии? Ты подверг его сомнению и, значит, тоже стал перестройщиком?" "Нет, - повторил Карабасов. - Нет! - закричал он. - Я записал всё, что думал, и ты можешь проверить. Здесь нет ни слова против Партии! Я помню о партийной дисциплине и готов отвечать за то, что

Капкин Петр / В ноздре пирамидона

а головами. Где-то запевают. Подхватываю: "Наш паровоз, вперед лети..." "ИИИИИИИИИИИИИИ..." Он стоял, прислонившись спиной к двери. -- Ну, иди же, иди! -- звала томно и ласково. Он схватил топор и -- хрясь по руке -- кисть отсоединилась и упала куском мяса; забрызгались обои... вставил ключ, на два оборота повернул и, съехав по стене, потерял сознание... Прошел месяц -- култышка болела меньше. Идя из "Мелодии", неожиданно столкнулся с ней. -- Привет! -- не сразу заметила, что у него нет руки. -- Привет. -- Что не заходишь? Какой-то странный. Ты что, обиделся? Я не сержусь. Хотя... Приходи вечером... Пришел домой, покурил, включил и выключил телевизор. "Теперь не страшно. Могу и сходить. А чего?"