Книги в электронном виде

Достоевский Федор / Белые ночи

ила к платью. Конечно, я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не училась, - робко прибавила она, потому что все еще чувствовала какое-то уважение к моей патетической речи и к моему высокому слогу, - но я очень рада, что вы совершенно открылись мне. Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете что? я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после за то дадите совет. Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите мне этот совет? - Ах, Настенька, - отвечал я, - я хоть и никогда не был советником, и тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так жить, то это будет как-то очень умно, и каждый друг другу надает премного умных советов! Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет? Говорите мне прямо; я

Достоевский Федор / Вечный муж

ы, потому что мы это сами потом, с бесценной покойницей в иные тихие минуты вспоминая о вас-с, когда вы уже уехали, - приравнивали к этой театральной пиесе нашу первую встречу... потому что ведь и в самом деле было похоже-с. А собственно уж насчет Ступендьева... - Какого это Ступендьева, черт возьми! - закричал Вельчанинов и даже топнул ногой, совершенно уже смутившись при слове "Ступендьев", по поводу некоторого беспокойного воспоминания, замелькавшего в нем при этом слове. - А Ступендьев - это роль-с, театральная роль, роль мужа в пиесе "Провинциалка", - пропищал сладчайшим голоском Павел Павлович, - но это уже относится к другому разряду дорогих и прекрасных наших воспоминаний, уже после вашего отъезда, когда Степан Михайлович Багаутов подарил нас своею дружбою,

Достоевский Федор / Двойник

чер поворотил лошадей и через две минуты въехал опять во двор к Олсуфию Ивановичу. "Не нужно, дурак, не нужно; назад!" - прокричал господин Голядкин, - и кучер словно ожидал такого приказания: не возражая ни на что, не останавливаясь у подъезда и объехав кругом весь двор, выехал снова на улицу. Домой господин Голядкин не поехал, а, миновав Семеновский мост, приказал поворотить в один переулок и остановиться возле трактира довольно скромной наружности. Вышед из кареты, герой наш расплатился с извозчиком и, таким образом, избавился наконец от своего экипажа, Петрушке приказал идти домой и ждать его возвращения, сам же вошел в трактир, взял особенный нумер и приказал подать себе пообедать. Чувствовал он себя весьма дурно, а голову свою в полнейшем разброде и в хаосе. Долго хо

Достоевский Федор / Дядюшкин сон

нец, сломал себе ногу. Я еще тогда на этот случай стихи сочинил: Наш поляк Танцевал краковяк... А там... а там, вот уж дальше и не припомню... А как ногу сломал, Танцевать перестал. - Ну, уж верно, так, дядюшка? - восклицает Мозгляков, все более и бо- лее приходя в вдохновенье. - Кажется, что так, друг мой, - отвечает дядюшка, - или что-нибудь по-добное. Впрочем, может быть, и не так, но только преудачные вышли стишки... Вообще я теперь забыл некоторые происшествия. Это у меня от занятий. - Но скажите, князь, чем же вы все это время занимались в вашем уеди- нении? - интересуется Марья Александровна. - Я так часто думала о вас, mon cher prince, что, признаюсь, на этот раз сгораю нетерпением узнать об этом подробнее...

Достоевский Федор / Записки из мертвого дома

но и величаво. Он чувствовал, что на него смотрят и ждут, осрамится ли он или нет своим ответом; что надо было поддерживать себя, доказать, что он действительно птица, и показать, какая именно птица. С невыразимым презрением скосил он глаза на своего противника, стараясь, для большей обиды, посмотреть на него как-то через плечо, сверху вниз, как будто он разглядывал его как букашку, и медленно и внятно произнес: - Каган!.. То есть что он птица каган. Громкий залп хохота приветствовал находчивость арестанта. - Подлец ты, а не каган! - заревел толстяк, почувствовав, что срезался на всех пунктах, и дойдя до крайнего бешенства. Но только что ссора стала серьезною, молодцов немедленно осадили. - Что загалдели! - закричала на них вся казарма.

Достоевский Федор / Записки из подполья

вляются в жизни такие благонравные и благоразумные люди, такие мудрецы и любители рода человеческого, которые именно задают себе целью всю жизнь вести себя как можно благонравнее и благоразумнее, так сказать, светить собой ближним, собственно для того, чтоб доказать им, что действительно можно на свете прожить и благонравно, и благоразумно. И что ж? Известно, многие из этих любителей, рано ли, поздно ли, под конец жизни изменяли себе, произведя какой-нибудь анекдот, иногда даже из самых неприличнейших. Теперь вас спрошу: чего же можно ожидать от человека как от существа, одаренного такими странными качествами? Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое эконом

Достоевский Федор / Игрок

щеки ввалились, сохнет. Наконец, лет через двадцать, благосостояние умножилось; гульдены честно и добродетельно скоплены. Фатер благословляет сорокалетнего старшего и тридцатипятилетнюю Амальхен, с иссохшей грудью и красным носом... При этом плачет, мораль читает и умирает. Старший превращается сам в добродетельного фатера, и начинается опять та же история. Лет эдак чрез пятьдесят или чрез семьдесят внук первого фатера действительно уже осуществляет значительный капитал и передает своему сыну, тот своему, тот своему, и поколений чрез пять или шесть выходит сам барон Ротшильд или Гоппе и Комп., или там черт знает кто. Ну-с, как же не величественное зрелище: столетний или двухсотлетний преемственный труд, терпение, ум, честность, характер, твердость, расчет, аист на крыше! Чего же

Достоевский Федор / Неточка Незванова

мню, как мне нужно было подставлять стул, скамейку и потом уже кое-как добираться до окна, на котором я лю- била сидеть, когда никого не было дома. Из нашей квартиры было видно полгорода; мы жили под самой кровлей в шестиэтажном, огромнейшем доме. Вся наша мебель состояла из какого-то остатка клеенчатого дивана, всего в пыли и в мочалах, простого белого стола, двух стульев, матушкиной пос- тели, шкафика с чем-то в углу, комода, который всегда стоял, покачнув- шись набок, и разодранных бумажных ширм. Помню, что были сумерки; все было в беспорядке и разбросано: щетки, какие-то тряпки, наша деревянная посуда, разбитая бутылка и не знаю что-то такое еще. Помню, что матушка была чрезвычайно взволнована и от- чего-то плакала. Отчим сидел в углу в своем всег

Достоевский Федор / Преступление и наказание

притворить их, и вдруг вскрикнула, увидев на самом пороге стоящего на коленках мужа. - А! - закричала она в исступлении, - воротился! Колодник! Изверг!.. А где деньги? Что у тебя в кармане, показывай! И платье не то! где твое платье? где деньги? говори!.. И она бросились его обыскивать. Мармеладов тотчас же послушно и покорно развел руки в стороны, чтобы тем облегчить карманный обыск. Денег не было ни копейки. - Где же деньги? - кричала она. - О господи, неужели же он все пропил! Ведь двенадцать целковых в сундуке оставалось!.. - и вдруг, в бешенстве, она схватила его за волосы и потащила в комнату. Мармеладов сам облегчал ее усилия, смиренно ползя за нею на коленках. - И это мне в наслаждение! И это мне не в боль, а в на-слаж-дение, ми-ло-сти-вый

Достоевский Федор / Сборник рассказов и повестей

то-нибудь, у тебя страхи какие-то... - Нет, ничего, ничего... - Помнишь, Вася, помнишь, ведь это было с тобою; помнишь, когда ты чин получил, ты от счастья и от благодарности удвоил ревность и неделю только портил работу. С тобой и теперь то же самое... - Да, да, Аркадий; но теперь другое, теперь совсем не то. - Да как не то, помилуй! И дело-то, может быть, вовсе но спешное, а ты себя убиваешь... - Ничего, ничего, я только так. Ну, пойдем! - Что ж ты домой, а не к ним? - Нет, брат, с каким я лицом явлюсь?.. Я раздумал. Я только один без тебя не высидел; а вот ты теперь со мной, так я и сяду писать. Пойдем! Они пошли и некоторое время молчали. Вася спешил. - Что ж ты меня не расспрашиваешь об них? - сказал Аркадий Иванович. -

Достоевский Федор / Село Степанчиково и его обитатели

С горя, сударь, Степан Алексеич, с горя, - отвечал серьезно Ва- сильев, махнув рукой и, очевидно, довольный, что представился случай еще раз помянуть про свое горе. - С какого же горя, дурак? - А с такого, что досель и не видывали: Фоме Фомичу нас записывают. - Кого? когда? - закричал толстяк, весь встрепенувшись. Я тоже ступил шаг вперед: дело совершенно неожиданно коснулось и до меня. - Да всех капитоновских. Наш барин, полковник, - дай бог ему здравия - всю нашу Капитоновку, свою вотчину, Фоме Фомичу пожертвовать хочет; целые семьдесят душ ему выделяет. "На тебе, Фома! вот теперь у тебя, примерно, нет ничего; помещик ты небольшой; всего-то у тебя два снетка по оброку в Ладожском озере ходят - только и душ ревизских тебе от по-

Достоевский Федор / Униженные и оскорбленные

никак не хотела поверить, что новый, прославляемый всеми писатель - тот самый Ваня, который и т. д., и т. д., и все качала головою. Старик долго не сдавался и сначала, при первых слухах, даже испугался; стал говорить о потерянной служебной карьере, о беспорядочном поведении всех вообще сочинителей. Но беспрерывные новые слухи, объявления в журналах и наконец несколько похвальных слов, услышанных им обо мне от таких лиц, которым он с благоговением верил, заставили его изменить свой взгляд на дело. Когда же он увидел, что я вдруг очутился с деньгами, и узнал, какую плату можно получать за литературный труд, то и последние сомнения его рассеялись. Быстрый в переходах от сомнения к полной, восторженной вере, радуясь как ребенок моему счастью, он вдруг ударился в самые необузданные