Книги в электронном виде

Берроус Уильям / Джанки. Исповедь несправимого наркомана

тически торговать травой весьма прибыльно, равно как и заниматься животноводством или разводить лягушек для французских ресторанов. Семьдесят пять центов за косяк, в унции ( 28,3 г.) - семьдесят косяков, здесь явно пахло деньгами. Уверившись в этом, я купил траву. Вместе с Германом мы составили пушерский тандем. Герман откопал проживавшую в Виллидже лесбиянку по имени Мэриэн, мнившую себя поэтессой. В квартиру Мэриен мы и забросили дурь, предоставив ей право халявы на потребление и пятьдесят процентов с оборота. Она знала множество любителей дунуть, вопрос с клиентами отпал. Одновременно с дурью в квартире обосновалась еще одна лесбиянка, и каждый раз, когда я заходил к Мэриен, натыкался на эту необъятную рыжую Лиззи, ловя на себ

Бертьен Анри / Проклятие Раффы

судьбу своих детей... Мы знаем, что ждёт всякого, кто не сдержит слова своего, тебе данного, но не видим для себя сегодня никакой иной судьбы. Мы чисты перед тобой, Отче, в делах и помыслах наших, и не грешим против совести своей, обращаясь к тебе... Миг, когда ты услышишь нас и соединишь навеки, мы ждём, как самый желанный час нашей жизни... Аминь!- Закончил монах и несколько секунд стоял, склонив голову, как бы к чему-то прислушиваясь, сделав нам предостерегающий жест рукой, чтобы мы не мешали его мыслям. Куда там - до того ли нам было! Мы забыли и о происшедшем только что у ручья, и о полунаготе своей - даже член мой безвольно повис, как будто ничего интересного для него совсем недавно и не было... Глаза застилали слёзы, не то -

Бет Хенли / Изобилие

, так хоть слова знать нужно. БЕСС: Я раньше много песен знала. И все наизусть. Просто я не пела с тех пор, как сюда приехала. Смешно так, когда горло распахиваешь, чтоб спеть. Как будто кто-то другой поет. Кто-то другой, а вовсе не я. Я, наверное, наружу выйду, там луна светит, нарву ночного жасмина у пруда. Меня его аромат притягивает. Его запах и лунный свет. (Уходит.) ДЖЕК: Ни с того ни с сего, кажется, в уме повредилась. МЭЙКОН: Мне кажется, ты ее обидел. ДЖЕК: Что? Да ничего подобного. Я ж не сказал ничего против ее пе- ния - кроме того, что слова подучить надо. МЭЙКОН: Может, тебе стоит сходить посмотреть, как она там. ДЖЕК: Она не хочет, чтобы я к ней ходил. МЭЙКОН: Почему же? ДЖЕК: Злится на меня из-за своего проклятого пения. УИЛЛ:

БиН Жуковы / Экскурсия

тупила тишина, какой здесь не бы- ло, наверное, со времени Пробуждения Людей. Я быстро вылез и оделся, после чего все взяли курс на гостиницу. Экскурсовод не- добро поглядывал то на меня, то на Келеборна, но молчал. Молчали и се остальные. На ужин в отеле "Хеннет Аннун" подавали фирменно- го "кролика тушеного с травами" и фиш. Кролик был выше всяких похвал, свидетельствую как Гэмджи. Что же касается фиш-ш-ша, то пусть его едят такие голлумы, как Оле Тук. Я спросил у официанта фирменный п астиковый конверт, похоронил там останки, а на надг- робье начертал тиритский адрес советника Тука. Заодно проверим, как работает почта, и не подвергается ли корреспонденция его пре- восходительства перлюстрации. Келеборн явно не понимал, чем это я заним юсь, но смотрел одобр

Бирс Амброс / Избранные произведения

Видите? Я покорила его сердце!". И вдруг Рохус оттолкнул ее, словно бы с отвращением, вышел из круга танцующих и крикнул приятелям: - Пойду приведу красотку себе по вкусу. Кто со мной? Оскорбленная партнерша посмотрела на него с бешенством, черные, ее очи полыхали, как язычки адского пламени. Но ее ярость только рассмешила пьяных парней, и раздался громкий хохот. Рохус выхватил из костра горящую ветку и, размахивая ею над головой, так что искры сыпались дождем, крикнул снова: - Ну, кто со мной? И пошел, не оглядываясь, под сень соснового бора. Другие парни тоже похватали горящие ветки и двинулись вслед за ним. Темный бор поглотил их, только издалека слышны были их перекликающиеся голоса. Я стоял и смотрел в ту сторону, куда они скрылись. В

Битов Андрей / Человек в пейзаже

няли, -- ласково читал мои мысли Павел Петрович. -- Я не вас, а себя имел в виду.. Собачьи-то деньги у меня все вышли... Как я обрадовался повороту! Я просто не смел сам предложить... Но у меня -- были, были! Хотя тоже немножко "собачьи", не то на туфельки ребенку, не то... уж не помню. Какая разница! Были, есть, будут! -- Только где вы сейчас возьмете? -- Это не беспокойтесь, -- сказал Павел Петрович. -- Этого хватит, -- сказал он, забирая у меня пятерку. (Я вытащил их три, все, какие у меня были...) -- Этого хватит, -- сказал он, забирая и вторую и внимательно и заботливо провожая взглядом третью, дабы я не опустил ее мимо кармана. Он совсем не шатался, а как-то даже прочнее стоял на ногах и мягче, будто пол стал земляной... Он не спеш

Блох Роберт / Психопат

ем бы вас послушала, но мне действительно необхо- дим отдых. - Ну что ж, хорошо. Я провожу вас. Мне надо закрыть контору. Не ду- маю, что сегодня ночью сюда еще кто-нибудь заедет. Они прошли через холл, он помог ей надеть плащ. Бейтс был очень нело- вок, и Мери почувствовала растущее раздражение, но потом она осознала, в чем дело, и подавила это чувство. Он старался не дотрагиваться до нее. Бедняжка и в самом деле боялся женщин! Он держал фонарик, и Мери вслед за ним покинула дом, пошла по тропин- ке, ведущей к посыпанной гравием подъездной дорожке, опоясывающей мо- тель. Дождь прекратился, но вокруг царил непроглядный мрак, ночь была беззвездной. Обогнув дом, она оглянулась. Второй этаж все еще был ярко освещен. "Интересно, легла ли уже его мать", - под

Богданов Евгений / Вьюга

На дворе вьюжит, птицы куда-то попрятались, котов не видно - греют бока о кирпичи на печках в избах. Люди не вылезают из тулупов и полушубков. Пробираться в дальний угол крепостцы, да еще с ведром, было нелегко. Марфушка старалась ступать за Молчаном след в след и все же набрала в катанки снегу. Сарафанишко пузырился от ветра. Однако добрались до съезжей благополучно. В караулке на лавке дремали два стрельца. Свеча оплыла, фитиль коптил. Молчан, послюнявив пальцы, снял нагар. Что-то шепнул стрельцам - те засуетились. Зажгли слюдяной фонарь, убрали со стола судки из-под еды, хлебные корки. Один из стрельцов отодвинул засов и, отворив дверь в комору, приказал: - Выходи! Узник неторопливо поднялся, спросил: - Куда поведешь, стрелец? - Не дале порога. Вымыть пол велен

Бойм Александр / История одной поездки

наконец, что им здесь ничего не обломится, отстала, пожелав им на прощание много всего нехорошего. Справедливости ради надо отметить, что здесь, на востоке, шпана эта, на внутричелночном жаргоне называемая "помогайлы", деликатна и тактична по сравнению со своими собратьями на западе Китая, где могут и прирезать ненароком. Правда, они в этот день покупать ничего и не собирались, отводя его целиком на первичное ознакомление с ценами. Так шел этот день, обычный день челнока, состоящий из сотни торгов, из десятков попыток его крупно надуть и дюжины мелочных потуг пошарить у него в карманах. Но вот усталое солнце клонится уже к горизонту, и торговцы опускают тяжелые жалюзи на окна лавок, и кто-то поволок уже куда-то картонные коробки

Бондаренко Борис / Пирамида

неизвестное. А потом Ольга сказала: - Слушайте, ребята, я вдрызг разругалась со своими предками. Ничего, если я у вас переночую? - Ну конечно, - сказал Ольф. Ольга посмотрела на него и объяснила: - Удобнее было бы, конечно, пойти к девчонкам, но не хочется будить их. Да, откровенно говоря, я терпеть не могу этих девчонок так же, как и они меня... Это верно, девчонки не любили ее. Да и не только девчонки. Зато те немногие, с кем она по-настоящему была дружна, платили ей самоотверженной преданностью и готовы были для нее на все. Такими друзьями скоро стали для нее Ольф и Дмитрий. Но это было потом, а в тот вечер они чувствовали себя не очень естественно. Они хотели постелить ей на диване, но Ольга запротестовала: - Нет, я уж лучше на

Борхерт В. / Рассказы

мы бредем к новому непостроенному городу, где все окна принадлежат нам, и все женщины, и все, все, все, -- мы бредем к нашему городу, к новому городу, и по ночам наши сердца кричат, как паровозы, от алчности и тоски по родине -- как паровозы. И все паровозы мчатся в новый город. И новый город -- это город, в котором мудрые люди -- учителя и министры -- не лгут и поэты обольщаются лишь разумом своего сердца; это город, в котором не умирают матери и девушки не болеют сифилисом, город, где нет мастерских, изготовляющих протезы, и нет кресел на колесах, город, где дождь называется дождем и солнце -- солнцем, город, где нет подвалов, в которых по ночам крысы пожирают истощенных детей, где нет чердаков, на которых вешаются отцы, оттого что

Боссарт Алла / Повести Зайцева

енях да "техасы" из "Рабочей одежды". Ну, подвинулись, налили. Губу у меня раздуло, но я ничего, лыблюсь в харю его сволочную и опять - ну ничего поделать не могу, так из меня и прет: чего, мол, кореш, за Пражскую весну, за мир-дружбу? "Мало тебе, Михуил? Не жадный, могу добавить". И скалит свою клавиатуру, а зенки на копченой морде белесые, в белых ресницах, как у теленка, радостно вылупил - но не на меня. А на Машку Турманову, прынцессу нашу, генеральскую дочку - та еще сука, что она, что папашка ее. Мария Гавриловна, надо сказать, была у нас редким гостем. Она и к батюшке-то в усадьбу наведывалась за лето раз пять-шесть. Зато зимой торчала тут по неделям. Я тоже зиму в "Приветах" любил: тихо, снег скрипит, идешь на лыжах, в лесу ни души, на деревьях - словно вязаные салфетки,