Книги в электронном виде

Ремарк Эрих Мария / Возлюби ближнего своего

товарищ. Мой товарищ. Осколок бомбы разворотил ему живот. Он лежал рядом и кричал. Морфия не было, понимаешь? Не хватало даже для офицеров. На второй день он так охрип, что мог только стонать. Умолял прикончить его. Я сделал бы это; если бы знал как. На третий день, в обед, нам неожиданно дали гороховый суп. Густой довоенный суп со шпиком. До этого мы получали какую-то похлебку, похожую на помои. Мы набросились на суп. Были страшно голодны. И когда я жрал, словно изголодавшееся животное, с наслаждением жрал, забыв обо всем, я видел поверх миски с супом лицо моего товарища, его потрескавшиеся, запекшиеся губы, и понял, что он умирает в мучениях; через два часа он скончался, а я жрал, и суп казался мне таким вкусным, как никогда в жизни. - Шта

Ремарк Эрих Мария / Время жить и время умирать

т. Сколько, собственно, тебе лет? - Заткнись! - Лет двадцать? Или даже девятнадцать? А у тебя уже есть чем похвастать. Уже лет пять-шесть как ты гоняешься за евреями и предателями нации. Честь тебе и слава! Когда мне было двадцать, я гонялся за девчонками. - Оно и видно! - Да, - ответил Иммерман. - Оно и видно. Вошел Мюкке. - Что у вас тут опять? Никто не ответил ему. Все считали Мюкке дураком. - Что у вас тут такое, я спрашиваю! - Ничего, господин фельдфебель, - отозвался Бернинг, сидевший ближе к входу. - Мы просто разговаривали. Мюкке посмотрел на Штейнбреннера. - Что-нибудь случилось? - Десять минут назад передавали последние сообщения. Штейнбреннер встал и посмотрел вокруг. Никто не проявлял интерес

Ремарк Эрих Мария / ГЭМ

следовал за челном. Когда Гэм уже была готова сдаться, над крышами поднималась луна и все преображала. Она освобождала мрак от приземленной тяжести, и тот вдруг воспарял. Серебряный лунный эфир тысячами тончайших нитей струился с небес, упраздняя силу тяжести. Массивные глыбы дворцов оборачивались изысканной филигранью; колонны покоились на воде, дома тихо плыли, точно ковчег Господень. Фасады мерцали; узкая полоска на грани вод и камня становилась коромыслом весов, которое держало в равновесии озаренное луной и отраженное в воде. Порой, когда откуда-нибудь из-за угла налетал ветер, мимолетный, неопределенный, все легонько колыхалось - и вновь покой. Под арками мостов лоскутьями лежали обрезки ночи. В них гнездилось тепло, обвевало кожу прия

Ремарк Эрих Мария / Ночь в Лиссабоне

а небо. Она сразу напомнила мне о тех временах, когда я ловил здесь рыбу и грезил о приключениях в далеких странах. Мне пришлось их потом пережить, но совершенно иначе, чем я некогда себе представлял. И луга с бабочками и стрекозами, и склоны холмов с деревьями и полевыми цветами остались такими же. И юность моя лежала там погребенная или - если хотите - увековеченная. Я смотрел в окно поезда. Людей попадалось мало, а военных совсем не было видно. Вечер медленно затоплял окрестные холмы. В крошечных садиках путевых обходчиков цвели розы, лилии и георгины. Они были такими же, как всегда, - чума не уничтожила их. Они выглядывали из-за деревянных заборчиков так же, как во Франции. На лугах паслись коровы - так же, как они пасутся на швейцарски

Ремарк Эрих Мария / Станция на горизонте

о чьей-то вине говорить не приходится, - ответил он. - Это была досадная случайность. Надеюсь, мы сможем починить вашу машину. Шофер разнял сцепившиеся крылья. Льевен осторожно отвел свою машину назад и мог теперь ее осмотреть. - Только это погнутое крыло, - пустяк, все остальное в целости и сохранности. Он отогнал машину на обозримое место, потом вместе с Каем вернулся обратно, чтобы обследовать двухместный автомобиль. Дама вышла и в растерянности стояла возле радиатора. Льевен завел мотор и прислушался к нему. Он был в порядке. - Полагаю, вы можете ехать, - сказал он с сожалением, включил скорость и выжал сцепление: в машине что-то заскрипело, но она не тронулась с места. Льевен радостно воскликнул:

Рено Рэмон / Зази в метро

друга, лотки с занюханным товаром. Густая сиреневая толпа стекалась сюда со всех сторон. Монументальная фигура торговки воздушными шарами и ненавязчивая музыка, доносившаяся с карусели, удачно дополняли это воинственное шествие. Зази была настолько восхищена происходящим, что не сразу заметила возвышавшееся неподалеку на тротуаре довольно вычурное произведение из кованого железа, увенчанное надписью "МЕТРО". Уличные сцены были тут же преданы забвению. Дрожа от возбуждения, Зази подошла к подрагивающей от людского потока надписи и, обойдя мелкими шажками перила, обеспечивающие безопасность граждан, оказалась наконец у входа в метро. Но спуск преграждала решетка. К ней была прикреплена дощечка с выведенной мелом надписью, которую Зази

Роббинс Гарольд / Одинокая леди

льзуется таким вниманием и явно наслаждается этим. Но она никогда не позволила себе даже намекнуть ему, что замечает все это. Чтобы совладать с собой, она обычно соскальзывала в бассейн и начинала плавать взад и вперед, делая энергичные, сильные гребки до тех пор, пока ее руки не уставали и не делались свинцовыми, словно налитые свинцом. Затем она выбиралась из бассейна в дальнем конце, в стороне от кресел спасателей, раскладывала полотенце на цементном полу, окружающем бассейн, и читала. Когда подходило время возвращаться ва работу, она сворачивала полотенце и покидала бассейн" не оглядываясь и не обращая внимания на спасателей. Вскоре Берни обратил внимание на странное поведение Джери-Ли и спросил вечером по дороге домой: - Слушай, а почему ты не

Робсман Виктор / Царство тьмы

было далеко. -- Куда сворачиваешь, дохлятина! -- обратился мужик к лошади. Он не спеша переложил вожжи в правую руку и мягко ударил ими лошадь по всей спине. Но лошадь не слушалась {41} его и на самом деле сворачивала с прямой дороги. В это время послышался жалобный детский крик, не то впереди, не то позади нашей подводы -- в темноте не всегда поймешь. Но чем дальше отъезжали мы, тем ближе слышался этот призывной голос ребенка, и очень скоро из темноты показалась девочка лет восьми, с распущенными волосами. Она не шла, а бежала босыми ногами, прямо на лошадь, как слепая. -- Чего тебе? -- отозвался мужик на ее крик. -- Дяденька накорми... -- простонала девочка, и я не заметил, как она уже валялась у моих ног. -- Чья ты? -- спросил я смутивш

Роже Мартен Дю Гар / Жан Баруа

олнением) Вы пришли ко мне, сын мой, за наставлением. Так вот, я всегда стану побуждать вас не к философским размышлениям, а к действию! Развивайте свой ум, это не только ваше право, это - ваш долг. Но делайте это исключительно в интересах людей. Если всевышний наделил вас скромным сокровищем - незаурядными способностями, - найдите им такое применение, чтобы они принесли пользу всей великой человеческой семье. Не зарывайте свой талант в землю. Обогащайтесь, но делитесь с ближним своим. Будьте среди тех, кто жертвует собою. Я пережил то же, что волнует вас. И в моей жизни была пора исканий... Господь открыл мне глаза на мои заблуждения. Лишь в деянии, в самопожертвовании, в самоотречении и преданности можно обрести истинную отраду, споко

Розов Виктор / В поисках радости

ь какие-нибудь сердечные капли? Клавдия Васильевна. Леночке плохо? Федор. Да. Клавдия Васильевна. Кажется, были. (Ушла искать капли.) Коля. Давай я в аптеку сбегаю. Таня. Может быть, доктора вызвать? Что с ней? Федор (растерянно). Сам не знаю. Закрыла глаза и лежит. Зубы стиснула и все за сердце рукой держится. Леонид. Ты не волнуйся, все пройдет. Таня. Я зайду к ней. (Пошла к двери в комнату Федора.) Федор. Нет, нет, подожди. Лучше ее не трогать. Дядя Вася. У Севастьяновых в прошлом году вот так же сноха пришла домой после работы, легла и умерла. А ведь сама фельдшер была. Тяжелая пауза. Федор. Придет этот мерзавец, я ему уши оборву. Входит Клавдия Васильевна. Клавдия Васильевна (подавая Федору пузырек). Валерьянка с ландыш

Роллан Ромен / Жан-Кристоф 1-4

мом краешке, а то и вовсе ни на чем не сидя, Кристоф блаженствовал - и все время он болтал без умолку, не заботясь о том, слушают его или нет. Он смотрел, как шевелятся уши у лошади. До чего же странные зверюшки эти уши! Они поворачивались во все стороны, направо, налево, наставлялись вперед, свисали набок, закладывались назад - такие смешные, что Кристоф хохотал во все горло! Он теребил дедушку, чтобы тот тоже смотрел. Но дедушку уши не интересовали. Он отстранял Кристофа: не приставай с глупостями! Кристоф погружался в раздумье: вот, значит, что это такое - быть взрослым; взрослые - сильные, они все знают и уже ничему не удивляются. И Кристоф старался тоже быть как взрослые: скрывать свое любопытство и казаться ко всему равнодушным. Он умолкал.

Ропшин В. (Савинков Борис) / Конь бледный

покоитесь? -- Нет... Я так ... Ничего... К слову пришлось. Он поворачивает обратно к Москве. На полдороге опять окликает меня: -- Жорж. --Ну? -- А скоро? -- Думаю, скоро. -- Как скоро? -- Недели две-три еще. -- А выписать вместо Эрны нельзя никого? -- Нет. Он ежится в своем синем халате, но молчит. -- Прощайте, Генрих. Бодритесь. -- Бодрюсь. -- И право, не думайте ни о ком. Знаю. Не говорите. Прощайте. Он медленно отъезжает. На этот раз я долго смотрю ему вслед. 16 апреля. Я спрашиваю себя: неужели я все еще люблю Елену? Или я люблю только тень, -- мою прежнюю к ней любовь? Может быть, Ваня прав и я не люблю никого, не могу и не умею любить. Может быть, и не стоит л