Книги в электронном виде

Алексеев Максим / Ну?!

угубо бдительно". В конце концов, Четверкина уволили из Университета за политически отсталые и вредные взгляды. Буржуазную профессуру обязали сдавать экзамен по диамату. Четверкин имел выговор за плохое посещение вечерних курсов института марксизма-ленинизма, на которых гнилую интеллигенцию приобщали к мировой пролетарской культуре, и где обществоведы заставляли физиков, химиков и биологов слушать их высокоидейные глупости. Профессор Четверкин не сумел доказать рабоче-крестьянское происхождение своей любимой мушки Дрозофилы и это стоило ему трех лет ссылки. Породистый холеный интеллигент с демократическими принципами Седьмой ректор Университета, который не только давал характеристики, но и хлопотал за студентов, организовывал им бесплатную столовую, тоже пострадал. Он не указал,

Алешковский П. / Седьмой чемоданчик

ица держала в руках бидончик. Две склонившиеся друг к другу женские фигуры, казалось, вели безмолвный разговор - в их позах были печаль и тайна, я не решился к ним подойти. Обойдя женщин стороной, я спустился к реке. Хрупкая и легкая хозяйская дочка стояла на коленях на мостике - пускала кораблики из кленовых листьев. Сгибала их пополам, сшивала стебельком, и получались тупоносые парусники. Узловатый ствол дерева, к которому цепляли лодку, в точности повторял линию ее наклона. Рядом с ней он казался массивным и грубым. - Настька! - позвал я. Она вскочила с колен и отряхнула платьице от невидимой пыли. - Сколько лет уже нет Бобров? - Мама говорила, последний дом сгорел за год до моего рождения. Мы поднялись на высокий берег к их дому. Едва увидев меня, хозяйка запричитала: -

Алешковский Юз / Кенгуру

м еще придется покупать в случае засухи у Австралии пшеничку! Я уж не говорю об Америке. - Не придется, - - отвечает Кидалла, - у нас в колхозах кенгуру не водятся. А вы, Боленский, не готовились, кстати, к покушению на Лысенко и других деятелей передовой биологической науки? - Я, гражданин следователь, - вдруг взбесился старикашка, -о такое говно не стану марать свои незаапятнанные руки! - Чистюля. Продолжайте занятия. Ну, мы, Коля, и продолжали... Пять дней живем вместе. Он про всю свою жизнь мне тиснул, а кормили нас по девятой усиленной. Пиво. Раки. Бацилла. И когда я узнал, что старикашка - целочка / его невесту в пятом году булыжником пролетариата убило с баррикады /, и что женщин он близко не нюхал, я вспомнил теле

Алешковский Юз / Рука

шку вожака одинских реакционеров? Никому. А насчет доказательств этого не беспокойтесь. Они будут. Найдем. Иными словами, доказательства есть... Не видел я, кто стрелял в батю моего, Ивана Абрамыча, и выстрелов не слышал, потому что в шоке находился. Не устояла на ногах ребячья душонка. Я даже думаю, Что работает временами у нашей психики механизм спасительной отключки от безумных мгновений жизни... В шоке я был, и прочухался, когда припекло как следует бочину. Избенка наша родная горела, с пола занялась, керосинчика, очевидно, чекисты плеснули, огонь уже образа лизал, а бати моего в пламени не было видно... Только не делайте вид, что не помните того пожара, гражданин Гуров... Конечно, если б не зима, не сидели бы мы сейчас напротив друг друга и

Альмог Рут / Бойкое местечко, рассказ

Андреев Леонид / Жизнь Василия Фивейского

елого сна. За ними потянулся народ; и много молодых, горячих слез, много молодых слов, заостренных и сверкающих, врезалось в душу о. Василия. Когда крестьянин Семен Мосягин трижды отбил земной поклон и, осторожно шагая, двинулся к попу, тот смотрел на него пристально и остро и стоял в позе, не подобающей месту: вытянув шею вперед, сложив руки на груди и пальцами одной пощипывая бороду. Мосягин подошел вплотную и изумился: поп глядел на него и тихо смеялся, раздувая ноздри, как лошадь. - А я тебя давно поджидаю, - сказал, усмехаясь, поп. - Зачем пришел, Мосягин? - Исповедаться, - быстро и охотно ответил Мосягин и дружелюбно оскалил белые зубы, такие ровные, как будто они были отрезаны по нитке. - Что же, легче станет, когда и

Андреев Леонид / Шесть рассказов

. Яков Иванович мелкими и неуверенными шагами ходил по комнате, стараясь не глядеть на покойника и не сходить с ковра на натертый паркет, где высокие каблуки его издавали дробный и резкий стук. Пройдя несколько раз мимо стола, он остановился и осторожно взял карты Николая Дмитриевича, рассмотрел их и, сложив такой же кучкой, тихо положил на место. Потом он посмотрел прикуп: там был пиковый туз, тот самый, которого не хватало Николаю Дмитриевичу для большого шлема. Пройдясь еще несколько раз, Яков Иванович вышел в соседнюю комнату, плотнее застегнул наваченный сюртук и заплакал, потому что ему было жаль покойного. Закрыв глаза, он старался представить себе лицо Николая Дмитриевича, каким оно было при его жизни, когда он выигрывал и смеялся. Особенно жаль был

Антонов Дмитрий / Рассказы

"Бойтесь старых домов, Бойтесь темных их чар. Дом тем более жаден, Чем он более стар." /Константин Бальмонт/ Как всегда к концу первой декады месяца, очередь в сберкассе была похожа на давно ушедшие в прошлое очереди за дефицитом в начале восьмидесятых. Да и стояли-то к окошку те же люди, что когдато давились в универсамах в очереди за колбасой и чаем, занимали очередь на ночь в надежде купить отрез тюля, записывались за полгода вперед на мебельный гарнитур - обычные советские тетушки и старички за 40. Я тяжело вздохнул про себя и п

Антонов Сергей / Свалка, повесть

непременно скандалом кончится!" Исто- рия рано или поздно дойдет до Союза художников, будет в невыгодном свете упомянута фамилия Пенкина, вспомнят не такой уж давний и всем памятный случай на выставке с крашеным лосем, позволить себе подобного Пенкин не мог. "Как же все обернется, чем все новшества закончатся, неизвестно - все возможно..." Со слабой надеждой в душе, добравшись до места, где выставляли ра- боты на продажу художники самодеятельные или же недавно закончившие художественное училище, шел Пенкин по узкой улице, вдоль которой по обе стороны стояли картины. Картины если и отличались чем-то друг от друга, то сюжетом или рамой, написаны же были словно одной и той же рукой, потеряв всякую надежду, почти уж не глядел по сторонам, когда заметил с

Сент-экзюпери Антуан / Военный летчик

трубку. В нос бьет струя, несущая жизнь. Значит, кислород в порядке... Значит... Ну конечно. Я просто болван. Все дело в педалях. Я навалился на них, как грузчик, как ломовик. На высоте десять тысяч метров я вел себя, как силач в балагане. А ведь кислорода мне едва хватает. Расходовать его надо было экономно. Теперь я расплачиваюсь за свою оргию... Я дышу слишком часто. Сердце у меня бьется быстро, очень быстро. Оно как слабый бубенчик. Я ничего не скажу моему экипажу. Если я войду в штопор, они успеют об этом узнать! Я вижу приборную доску... Я уже не вижу приборной доски... Я обливаюсь потом, и мне грустно. Жизнь потихоньку вернулась ко мне. - Дютертр!.. - Слушаю, господин капитан! Мне хочется рассказать ему о случившемся. - Я

Сент-экзюпери Антуан / Ночной полет

десятого года... Двадцать лет, мсье! И как вы только можете говорить... А молодые!.. Они будут смеяться надо мной в цеху... Ох, как они будут смеяться! -- Это не относится к делу. -- А мои дети, мсье! У меня дети!.. -- Я вам уже сказал: вы получите место подсобного рабочего. -- Но мое достоинство, мсье, мое достоинство! Подумайте, мсье, двадцать лет в авиации, старый рабочий -- и вдруг... -- Место подсобного рабочего. -- Я отказываюсь, мсье, отказываюсь! Старческие руки дрожат, и Ривьер старается не смотреть на эти морщинистые, загрубевшие, такие прекрасные руки. -- Место подсобного рабочего. -- Нет, мсье, нет... Я хочу вам сказать... -- Можете идти. "Я прогнал с такой жестокостью не его, -- думает Ривье

Сент-экзюпери Антуан / Планета людей

говорил ты мне.-- Идешь два, три, четыре дня-- и уже ничего больше не хочется, только спать. Я хотел спать. Но я говорил себе: если жена верит, что я жив, она верит, что я иду. И товарищи верят, что я иду. Все они верят в меня. Подлец я буду, если остановлюсь! И ты шел, каждый день перочинным ножом расширял надрезы на башмаках, в которых уже не умещались твои обмороженные, распухшие ноги. Ты поразил меня одним признанием: -- Понимаешь, уже со второго дня всего трудней было не думать. Уж очень мне стало худо, и положение самое отчаянное. И задумываться об этом нельзя, а то не хватит мужества идти. На беду, голова плохо слушалась, работала без остановки, как турбина. Но мне все-таки удавалось управлять воображением. Я подкиды